• Приглашаем посетить наш сайт
    Брюсов (bryusov.lit-info.ru)
  • День человеческий

    День человеческий

    Дома

    Утром, когда жена еще спит, я выхожу в столовую и пью с жениной теткой чай. Тетка — глупая, толстая женщина — держит чашку, отставив далеко мизинец правой руки, что кажется ей крайне изящным и светски изнеженным жестом.

    — Как вы нынче спали? — спрашивает тетка, желая отвлечь мое внимание от десятого сдобного сухаря, который она втаптывает ложкой в противный жидкий чай.

    — Прекрасно. Вы всю ночь мне грезились.

    — Ах ты господи! Я серьезно вас спрашиваю, а вы все со своими неуместными шутками.

    Я задумчиво смотрю в ее круглое обвислое лицо.

    — Хорошо. Будем говорить серьезно… Вас действительно интересует, как я спал эту ночь? Для чего это вам? Если я скажу, что спалось неважно — вас это опечалит и угнетет на весь день? А если я хорошо проспал — ликованию и душевной радости вашей не будет пределов?.. Сегодняшний день покажется вам праздником, и все предметы будут окрашены отблеском веселого солнца и удовлетворенного сердца?

    Она обиженно отталкивает от себя чашку.

    — Я вас не понимаю…

    — Вот это сказано хорошо, искренне. Конечно, вы меня не понимаете… Ей-Богу, лично против вас я ничего не имею… простая вы, обыкновенная тетка… Но когда вам нечего говорить — сидите молча. Это так просто. Ведь вы спросили меня о прошедшей ночи без всякой надобности, даже без пустого любопытства… И если бы я ответил вам: «Благодарю вас, хорошо», — вы стали бы мучительно выискивать предлог для дальнейшей фразы. Вы спросили бы: «А Женя еще спит?» — хотя вы прекрасно знаете, что она спит, ибо она спит так каждый день и выходит к чаю в двенадцать часов, что вам, конечно, тоже известно…

    Мы сидим долго-долго и оба молчим.

    Но ей трудно молчать. Хотя она обижена, но я вижу, как под ее толстым красным лбом ворочается тяжелая, беспомощная, неуклюжая мысль: что бы сказать еще?

    — Дни теперь стали прибавляться, — говорит наконец она, смотря в окно.

    — Что вы говорите?! Вот так штука. Скажите, вы намерены опубликовать это редкое наблюдение, еще неизвестное людям науки, или вы просто хотели заботливо предупредить меня об этом, чтобы я в дальнейшем знал, как поступать?

    Она вскакивает на ноги и шумно отодвигает стул.

    — Вы тяжелый грубиян, и больше ничего.

    — Ну как же так — и больше ничего… У меня есть еще другие достоинства и недостатки… Да я и не грубиян вовсе. Зачем вы сочли необходимым сообщить мне, что дни прибавляются? Все, вплоть до маленьких детей, хорошо знают об этом. Оно и по часам видно, и по календарю, и по лампам, которые зажигаются позднее.

    Тетка плачет, тряся жирным плечом.

    Я одеваюсь и выхожу из дому.

    На улице

    Навстречу мне озабоченно и быстро шагает чиновник Хрякин, торопящийся на службу.

    — Как поживаете, что поделываете?

    И делает движение устремиться дальше. Но я задерживаю его руку в своей, делаю серьезное лицо и говорю:

    — Как поживаю? Да вот я вам сейчас расскажу… Хотя особенного в моей жизни за это время ничего не случилось, но есть все же некоторые факты, которые вас должны заинтересовать… Позавчера я простудился, думал, что-нибудь серьезное — оказывается, пустяки… Поставил термометр, а он…

    Чиновник Хрякин тихонько дергает свою руку, думая освободиться, но я сжимаю ее и продолжаю монотонно, с расстановкой, смакуя каждое слово:

    — Да… Так о чем я, бишь, говорил… Беру зеркало, смотрю в горло — красноты нет… Думаю, пустяки — можно пойти гулять. Выхожу… Выхожу это я, вижу, почтальон повестку несет. Что за шум, думаю… От кого бы это? И можете вообразить…

    — Извините, — страдальчески говорит Хрякин, — мне нужно спешить…

    — Нет, ведь вы же заинтересовались, что я поделываю. А поделываю я вот что… Да. На чем я остановился? Ах, да… Что поделываю? Еду я вчера к Кокуркину, справиться насчет любительского спектакля — встречаю Марью Потаповну. «Приезжайте, — говорит, — завтра к нам…»

    Хрякин делает нечеловеческое усилие, вырывает из моей руки свою, долго трясет слипшимися пальцами и бежит куда-то вдаль, толкая прохожих…

    Я рассеянно иду по тротуару и через минуту натыкаюсь на другого знакомого — Игнашкина.

    Игнашкин никуда не спешит.

    — Здравствуйте. Что новенького?

    — А как же, — говорю, вздыхая. — Везувий вчера провалился. Читали?

    — Да? Вот так штука. А я вчера в клубе был, семь рублей выиграл. Курите?

    — Нет, не курю.

    — Счастливый человек. Деньги все собираете?

    — Нет, так.

    — По этому поводу существует…

    — Хорошо! Знаю. Один другому говорит: «Если бы вы не курили, а откладывали эти деньги, был бы у вас свой домик». А тот его спрашивает: «А вы курите?» — «Нет». — «Значит, есть домик?» — «Нет». — «Ха-ха!» Да?

    — Да, я именно этот анекдот и хотел рассказать. Откуда вы догадались?..

    Я его перебиваю:

    — Как поживаете?

    — Ничего себе. Вы как?

    — Спасибо. До свидания. Заходите.

    — Зайду. До свиданья. Спасибо.

    Я смотрю с отвращением на его спокойное, дремлющее лицо и говорю:

    — А вы счастливый человек, чтоб вас черти побрали!

    — Почему — черти побрали?

    — Такой анекдот есть. До свиданья. Заходите.

    — Спасибо, зайду. Кстати, знаете новый армянский анекдот?

    — Знаю, знаю, очень смешно. До свиданья, до свиданья.

    Перед лицом смерти

    В этот день я был на поминальном обеде.

    Ко мне подошла вдова, прижимая ко рту платок.

    — Слышали? Какое у меня несчастие-то… Конечно, я слышал… Иначе бы я здесь не был и не молился бы, когда отпевали покойника.

    — Да, да…

    Я хочу спросить долго ли мучился покойник, и указать вдове на то полное риска и опасности обстоятельство, что все мы под Богом ходим, но вместо этого говорю:

    — Зачем вы держите платок у рта? Ведь слезы текут не оттуда, а из глаз?

    Она внимательно смотрит на меня и вдруг спохватывается:

    — Водочки? Колбаски? Помяните дорогого покойника.

    И сотрясается от рыданий…

    Дама в лиловом тоже плачет и говорит ей:

    — Не надо так! Пожалейте себя… Успокойтесь.

    — Нет!!! Не успо-о-о-коюсь!! Что ты сделал со мной, Иван Семеныч?!

    — А что он с вами сделал? — с любопытством осведомляюсь я.

    — Умер!

    — Да, — вздыхает сивый старик в грязном сюртуке. — Юдоль. Жил, жил человек да и помер.

    — А вы чего бы хотели? — сумрачно спрашиваю я.

    — То есть? — недоумевает сивый старик.

    — Да так… Вот вы говорите — жил, жил да и помер! Не хотели ли вы, чтобы он жил, жил да и превратился в евнуха при султанском дворе… или в корову из молочной фермы?

    Старик неожиданно начинает смеяться полузадушенным дробненьким смешком.

    Я догадываюсь: очевидно, его пригласили из милости, очевидно, он считает меня одним из распорядителей похорон и, очевидно, боится, чтобы я его не прогнал.

    — А сколько дорогому покойнику было лет?

    — Шестьдесят.

    — Боже! — качает головой толстяк. — Жить бы ему еще да жить.

    Эта классическая фраза рождает еще три классические фразы:

    — Бог дал — Бог и взял! — профессиональным тоном заявляет лохматый священник.

    — Все под Богом ходим, — говорит лиловая женщина.

    — Как это говорится: все там будем, — шумно вздыхая, соглашаются два гостя сразу.

    — Именно — «как это говорится», — соглашаюсь я. — А я, в сущности, завидую Ивану Семенычу!

    — Да, — вздыхает толстяк. — Он уже там!

    — Ну, там ли он — это еще вопрос… Но он не слышит всего того, что приходится слышать нам.

    Толстяк неожиданно наклоняется к моему уху:

    — Он и при жизни мало слышал… Дуралей был преестественный. Не замечал даже, что жена его со всеми приказчиками, тово… Слышали?

    — глупого, пошлого человека.

    Веселье

    Семь человек окружали бледную, истощенную несбыточными мечтами барышню и настойчиво наступали на нее.

    — Да спойте!

    — Право же, не могу…

    — Да спойте!

    — Уверяю вас, я не в голосе сегодня!

    — Да спойте!

    — Я не люблю, господа, заставлять себя просить, но…

    — Да спойте!

    — Говорю же — я не в голосе…

    — Да ничего! Да спойте!

    — Что уж с вами делать, — засмеялась барышня. — Придется спеть.

    Сколько в жизни ненужного: сначала можно было подумать, что просившие очень хотели барышниного пения, а она не хотела петь… На самом же деле было наоборот: никто не добивался ее пения, а она безумно, истерически хотела спеть своим скверным голосом плохой романс. Этим и кончилось.

    Когда она пела, все шептались и пересмеивались, но на последней ноте притихли и сделали вид, что поражены ее талантом настолько, что забыли даже зааплодировать.

    «Сейчас, — подумал я, — все опомнятся и будут аплодировать, приговаривая: „Прелестно! Ах, как вы, душечка, поете…“»

    — Да-а… Неважно, неважно. Слабовато. Вы действительно, вероятно, не в голосе.

    Все ахнули. Я встал, пошел в другую комнату и наткнулся там на другую барышню. Лицо у нее было красивое, умное, и это был единственный человек, с которым я отдохнул.

    — Давайте поболтаем, — предложил я, садясь. — Вы умная и на многое не обидитесь. Сколько здесь вас, барышень?

    Она посмотрела на меня смеющимся взглядом:

    — Шесть штук.

    — И все хотят замуж?

    — Безумно.

    — И все в разговоре заявляют, что никогда, никогда не выйдут замуж?

    — А то как же… Все.

    — И обирать будут мужей и изменять им — все?

    — Если есть темперамент — изменят, нет его — только обдерут мужа.

    — И вы тоже такая?

    — И я.

    В комнате никого, кроме нас, не было. Я обнял милую барышню крепко, и благодарно поцеловал ее, и ушел от Кармалеевых немного успокоенный.

    Дома жена встретила меня слезами:

    — Зачем ты обидел тетку утром?

    — А зачем она разговаривает?!

    — Нельзя же все время молчать…

    — Можно. Если сказать нечего.

    — Она старая. Старость нужно уважать.

    — У нас есть старый ковер. Ты велишь прислуге каждый день выбивать палкой из него пыль. Позволь мне это сделать с теткой. Оба старые, оба глупы, оба пыльные.

    Жена плачет, и день мой заканчивается последней, самой классической фразой:

    — Все вы, мужчины, одинаковы.

    — Бог! Хотя ты пожалей человека и пошли ему хороших-хороших, светлых-светлых снов!..